Похороны в Орнане

Что на холсте

Яма, толпа и скалы Орнана

На переднем плане, почти у самых ног зрителя, разрыта неглубокая могила — на её краю лежит череп с костями, а рядом на коленях застыл могильщик, будто ждёт команды. Курбе не выстроил классическую пирамиду фигур с героем в центре: люди у него стоят почти в один ряд, плечом к плечу, и голова каждого держится примерно на одной высоте с соседней. Слева — церковный причт: священник, служка с крестом, певчие в стихарях, причетники со свечами. Гроб несут четверо, накрытый белым покровом с черепом и костями, и один из носильщиков — Альфонс Промейе, скрипач и друг детства Курбе, тоже уроженец Орнана. Точные размеры холста — 315 на 668 сантиметров, то есть высота почти трёх с половиной метров и длина больше шести с половиной: раньше такую площадь отводили под коронации и многофигурные баталии, а не под похороны в маленьком городке. Самого Курбе среди присутствующих нет — впервые в такой крупной вещи он не встраивает в толпу собственное лицо, как делал это раньше в романтических автопортретах, а держится в стороне и просто смотрит на сцену вместе со зрителем.

У самой ямы застыли два пожилых человека в старомодных красных мундирах — Секретан и Карде, друзья деда художника, которые сами называли себя «ветеранами 93-го года», то есть Французской революции. Рядом с ними — крупный белый пёс, будто случайно забредший в кадр и совершенно не подозревающий о торжественности момента. Дальше — женщины в чёрном: мать Курбе и его сёстры Зоэ, Зели и Жюльетта, а в глубине толпы мужчин в цилиндрах угадывается его дед Удо. Над всем этим — высокое распятие, разрезающее серое небо. Фон — настоящие светлые известняковые скалы, которые окружают Орнан и узнаются на десятках других холстов Курбе: это конкретная местность.

Как это создавалось

Чердак вместо мастерской

Похороны, которые дали толчок замыслу, прошли в Орнане в сентябре 1848 года. Курбе не стал делать по горячим следам небольшую памятную картину — он вернулся к сюжету только через год и решил дать провинциальным похоронам масштаб исторического полотна. К работе над гигантским холстом он приступил в конце лета 1849-го и провёл за ним большую часть 1850 года.

Мастерской в привычном смысле у него не было — он писал на чердаке родительского дома в Орнане, под скошенным потолком. Отойти на нужное расстояние от холста длиной больше шести метров там было физически невозможно: приходилось скручивать написанные участки в рулон, чтобы просто увидеть, что получилось на соседнем куске. По сути, значительную часть работы Курбе вёл почти на ощупь, не видя картину целиком до самого её отъезда из дома. Профессиональных натурщиков он не нанимал — приводил в этот чердак настоящих земляков по одному: мэра, священника, могильщика, собственную мать и сестёр — и писал каждого отдельно, а потом собирал их в общую толпу.

Технически холст сначала прописан плотным слоем свинцовых белил, тонированных жжёной охрой, — по этой основе Курбе работал и кистью, и мастихином. Палитра нарочно скромная: преобладают чёрный и белый, и лишь местами вспыхивают киноварь, оливковый и синий. Сама ткань холста была грубого, редкого плетения — обычная практика для полотна такого размера, но именно из-за неё тяжёлые, положенные мастихином мазки со временем дали сеть мелких трещин и разрывов, которые сейчас, полтора века спустя, устраняют реставраторы. Работу он успел закончить к отложенному парижскому Салону 1850–1851 годов, куда её и представил.

Откуда образы

Голландские ополченцы на юрских скалах

До «Похорон» Курбе писал в основном автопортреты в романтическом духе — задумчивый художник с трубкой, художник с чёрной собакой. Перелом случился в залах Лувра, перед голландскими групповыми портретами XVII века — картинами гражданской гвардии вроде «Тощей роты» или «Роты капитана Алларта Клоека»: ряды абсолютно равноправных, одинаково детально выписанных лиц без всякой иерархии и без главного героя. За такими картинами стоят конкретные имена — Франс Халс и Бартоломеус ван дер Хелст, чьи стрелковые роты вроде «Банкета капитана Биккера» 1648 года стоят такими же ровными шеренгами, лицом к зрителю. Курбе перенёс эту фризовую, «демократическую» композицию на французскую провинцию почти без изменений — и тем самым демонстративно отвернулся от современных ему салонных полотен на манер Делакруа, где Восток, миф и историческая битва по-прежнему требовали пирамиды из тел и одного героя в центре.

Второй источник куда менее почтенный — дешёвые лубочные гравюры, которые продавали на ярмарках: «Траурное воспоминание», «Возрасты жизни» — с крестом, могилой и скорбящими полукругом, ровно тот сюжетный набор, который академический живописец никогда бы не взял за образец. Курбе сделал то же самое, что через полтора десятилетия повторит Эдуар Мане: взял формат, придуманный для королей, святых и полководцев, и заселил его случайными людьми с соседней улицы. Тот же холодок узнаётся в мане «Завтраке на траве» и в его «Баре в Фоли-Бержер» — оба художника ставили на один и тот же эффект: столкновение грандиозного формата с абсолютно не героическим содержанием. Друг и литературный союзник Курбе критик Шанфлёри позже писал, что в «Похоронах» «нет и следа социализма» — художник просто показал будни своего города, без какой-либо скрытой программы.

Судьба работы

От семейного чердака до музея за стеклом

После истории с Вандомской колонной и Парижской коммуной Курбе в 1873 году бежал в Швейцарию и умер там в изгнании, в Ла-Тур-де-Пельц, 31 декабря 1877 года. В 1881 году его сестра Жюльетта передала «Похороны в Орнане» французскому государству, и с 1882 года картина висела в Луврe.

Ещё раньше, в 1855 году, у картины была своя маленькая война: жюри Всемирной выставки в Париже отказалось принять «Похороны в Орнане» и вторую гигантскую вещь Курбе, «Мастерскую живописца», сославшись на их чересчур личный характер. В ответ художник на собственные деньги построил у входа на выставку, на авеню Монтень, деревянный павильон и показал в нём сорок собственных работ под вывеской «Реализм. Г. Курбе» — билет стоил один франк. Это был первый в французском искусстве случай, когда живописец в открытую обошёл жюри Салона и выставился сам; спустя почти два десятилетия, в 1874 году, тот же приём независимой выставки без жюри повторят художники, которых потом назовут импрессионистами.

После 1855 года «Похороны» вернулись в обычную выставочную жизнь, а решение сестры художника в 1881-м закрепило картину в государственных собраниях надолго: в Луврe она провисела больше века, пока в 1986 году не открылся музей Орсе, которому передали всю французскую живопись XIX века, — с тех пор полотно висит там.

С 2025 года картина проходит редкую публичную реставрацию прямо в здании музея: команда из семи реставраторов под руководством Чинции Паскуали работает за стеклянной стеной, у всех на глазах, завершение намечено на 2026 год — это самое серьёзное вмешательство с момента передачи холста государству в 1881-м. Рентген 2020 года показал, что несколько сантиметров холста по краям были подвёрнуты и спрятаны, судя по всему, ещё в 1881 году, — то есть сама яма на переднем плане в оригинале, возможно, была ещё глубже и заметнее, чем видно сейчас. А на правом краю композиции реставраторы разглядели «призрачные» лица — фигуры, которые Курбе сам когда-то написал и сам же замазал, и которые проступают наружу теперь, когда старый слой краски со временем стал полупрозрачным.

След в культуре

Похороны, которые стали учебным пособием

«Похороны в Орнане» — это тот холст, с которого во французских учебниках обычно начинают рассказ про реализм: момент, когда масштаб исторической живописи впервые отдали обычной провинциальной жизни. Скандал на Салоне, где картину называли «культом безобразного», сегодня разбирают как отдельный сюжет — наравне с более поздними скандалами вокруг самого Мане.

Прямая, неприукрашенная манера Курбе перешла к Мане, а через него — к импрессионистам, которые унаследовали ту же готовность писать современную повседневность как вещь, достойную серьёзной живописи. Позже к этому же примеру обращались художники XX века, работавшие в монументальном формате на площадях и стенах ради политического высказывания, — например, Диего Ривера: тот же принцип огромного холста без богов и героев, только обычные люди. Сегодня «Похороны» разбирают в паре с «Мастерской живописца» — той самой второй гигантской картиной, которую вместе с ними отклонило жюри 1855 года: искусствоведы читают их как два манифеста, которыми Курбе на разных языках объяснял, что для него означает слово «реализм».

Сегодня у картины появился неожиданный второй сюжет: посетители Орсе выстраиваются в очередь, чтобы через стекло понаблюдать за работой реставраторов, — редкая для музея форма спектакля, которая по сути повторяет то, что сделал сам Курбе в 1850 году: превратил рядовое местное событие в предмет всеобщего внимания.